Сидя на узкой, покрытой пластиком скамье, за столиком у большого, во всю стену, окна, выходящего на ворота Ноттинг-Хилла, Канг-Фу-Цу со свирепым видом поглощал яичницу. Время от времени он исподлобья поглядывал на сидевшего напротив него человека.

Тот тоже был китайцем. Перед ним стояла тарелка с яичницей, к которой он так и не притронулся. Рядом с ней в пластиковой чашке под фарфор остывал ароматный китайский чай.

В это время дня они были единственными посетителями гонконгского гриль-бара.

— Недоумок! — сердито буркнул китайский резидент, отхлебнув из стакана глоток свежего молочного коктейля по-шанхайски. — Даже с таким простым поручением не справился.

На круглой жирной физиономии его собеседника замерло скорбное выражение. Он был похож на Будду, принявшего на себя все горести мира.

— Я не виноват, товарищ… — помявшись, он так и не решился назвать старшего по имени и уныло пробормотал:

— Он просто не пришёл…

— Не пришёл! — фыркнул Канг-Фу-Цу. — А может, ты просто забыл пароль или не узнал Максвелла?

— Клянусь, товарищ…

Но резидент не дал ему договорить. Вместо этого он завернул витиеватое ругательство на превосходном китайском сленге. В других обстоятельствах его собеседник не преминул бы выразить своё восхищение. Однако сейчас ему помешал стоявший в углу музыкальный автомат, в котором вдруг что-то щёлкнуло, скрипнуло, и наконец послышалась европейская версия китайского кантри-блюза.

Когда стихли последние звуки мелодии, Канг-Фу-Цу продолжал ледяным тоном:

— Дальше. Я узнал, что англичане, оказывается, взяли Максвелла. Но бумаг при нем не было. Значит, он или успел где-то спрятать пакет до того, как его арестовали, или передал его кому-нибудь другому, пока ты хлопал ушами…